Вы здесь

Последний викинг. «Ярость норманнов». Глава 5. «Рядом с сердцем, чую, встрял зубец железный…» (С. А. Степанов, 2013)

×

Сообщение об ошибке

Warning: fopen(/var/www/mnogoslov/data/www/xn--b1abycfgbbz.xn--p1ai/sites/default/files/.ht.filecache/sites_default_cache_block/search_api_page@word_search@slovo_drupal@ru@r.1@https@==xn--b1abycfgbbz.xn--p1ai=%25D0%25B1%25D0%25B8%25D0%25B1%25D0%25BB%25D0%25B8%25D0%25BE%25D1%2582%25D0%25B5%25D0,89ec06dcc2c9473fa3bb42dfec364523): failed to open stream: No space left on device в функции DrupalFileCache->set() (строка 341 в файле /var/www/mnogoslov/data/www/xn--b1abycfgbbz.xn--p1ai/sites/all/modules/filecache/filecache.inc).

Глава 5

«Рядом с сердцем, чую, встрял зубец железный…»

Харальд, сын Сигурда Свиньи, брат конунга Олава Толстого по матери, был в битве при Стикластадире, в которой пал Олав конунг. Харальд был тогда ранен и бежал вместе с другими. Он был близок к гибели, но ему помог спастись Рёнгвальд, сын ярла Бруси. Следует сказать о спасителе Харальда. Он был сыном ярла, правившего Оркнейскими островами. Ярлы не платили дани норвежским конунгам, потому что им приходилось тратить много сил на защиту островов от врагов. Так повелось со времен конунга Эйрика Кровавая Секира, когда островами правил ярл Торфинн Кроитель Черепов. Его правнук ярл Бруси не мог поделить власть с братьями. Тогда он отправился на восток к конунгу Олаву Толстому и взял с собой своего сына Рёгнвальда, которому было десять лет. Ярл попросил конунга о помощи, предлагая взамен верную дружбу. Олав Толстый согласился помочь при условии, что ярл передаст ему власть над своими наследственными владениями. Ярл Бруси вынужден был согласиться, принес клятву верности и получил острова в лен от норвежского конунга. Перед тем как отпустить ярла, Олав Толстый сказал: «Теперь ты мой человек. А чтобы ты оставался мне верным другом до конца, я хочу оставить у себя твоего сына Рёгнвальда». Сын ярла остался заложником при дворе конунга. Рёгнвальд был очень хорош собой. Волосы у него были пышные и золотистые, как шелк. Он скоро вырос и стал большим и сильным. Он был умен и знал, как вести себя при дворе.

Рёнгвальд был в сражении и храбро бился, а потом бежал, увлекаемый всеми. Он видел, как Харальд упал от удара камня, пущенного из пращи, и подхватил брата конунга на руки. Он вынес его в безопасное место. Когда Харальд пришел в себя, он первым делом спросил о судьбе брата.

– Олав конунг убит, – печально ответил Рёнгвальд.

– Убит… – поник головой Харальд.

Ему предстояло смириться с мыслью, что брата нет среди живых. Перед его глазами промелькнули последние мгновения битвы, когда Торир Собака вонзил копье в живот конунга. Но почему брат не рассек Торира своим острым Хнейтиром? Видать, правду говорят, что финские колдуны заколдовали его оленью куртку. Или он надел под куртку крепкую кольчугу, а толстый мех смягчал удар – вот и все колдовство.

Брат пренебрегал подобной предосторожностью. Однажды Олав захватил в плен сразу пять упплёндских конунгов-язычников. Он приказал отрезать пленным языки, а одному – выколоть глаза. Слепого он оставил при своем дворе для потехи. Хрёреком звали его. Он приходился дальним родственником конунгу. Хрёрик был очень гордым человеком и никак не мог смириться со своим положением. Слепец постоянно искал случая убить человека, приказавшего изувечить его. Однажды в праздник Вознесения Господня конунг шел к мессе. Хрёрик положил руку ему на плечо и спросил: «На тебе сегодня парчовое одеяние, родич?» – «Да, потому что сегодня большой праздник. В этот день Иисус Христос вознесся с земли на небо». – «Я не могу запомнить ничего из того, что ты рассказываешь о своем Христе. Ты думаешь, он совершит чудо, чтобы помочь тебе?» На самом деле Хрёрик положил руку на плечо конунга, чтобы узнать, не надел ли тот кольчугу под парчовое одеяние. Олав был без кольчуги и, когда он встал пред алтарем, Хрёрик выхватил спрятанный кинжал и ударил конунга. К счастью, как раз в этот момент Олав преклонил колени, и слепой промахнулся. Конунг отпрянул, а слепой, размахивая кинжалом, кричал на всю церковь: «Где же ты, Олав конунг? Что же ты бежишь от меня, слепого?»

Потом слепца отослали в Исландию к законоговорителю Скафти. В нашей стране он поселился на небольшом хуторе под названием Телячья Кожа и жил счастливо, потому что сам себе был хозяином. Потом он умер в хорошем расположении духа. Он являлся единственным конунгом, который жил в Исландии.

Рёнгвальд хотел нести раненого Харальда на себе, но тот воспротивился:

– Я пойду сам!

Опираясь на плечо сына ярла, Харальд сделал несколько шагов. Ноги плохо слушались его, но все же он мог идти. Они брели между мертвых тел, которыми было усеяно поле боя. При их приближении из травы взлетали черные птицы. Недаром битву называют «пиршеством вранов». Харальд подумал, что среди черных птиц, клевавших трупы, находятся вороны Хугин и Мунин – так их прозывают, а означают их имена Думающий и Помнящий. Два ворона сидят на плечах бога Одина и шепчут на ухо обо всем, что видят или слышат. Бог Один шлет их на рассвете летать над всем миром, а к завтраку они возвращаются. От них-то и узнает он все, что творится на свете. Поэтому его называют Богом Воронов. Сказано так:

Хугин и Мунин

Над миром все время

Летают без устали.

Два ворона донесут Одину о битве, в которой пал воин Христа, пытавшийся низвергнуть языческих богов. Не только птицы слетелись на поле сражения. Между телами бродили бонды, выискивая своих раненых. Повезло тем, у кого имелись родственники в войске язычников. Кальв, сын Арни, разыскал раненого Финна. Тот поносил брата последними словами и в гневе метнул в него кинжал, но Кальв, не обращая внимания на брань, приказал отнести Финна на свой корабль. Судьба других раненых была печальной. За войсками следовали толпы нищих и бродяг, терпеливо ждавших добычи. И вот пробил их час. Состязаясь с черными воронами, они набрасывались на трупы, раздевали их донага и дрались между собой за добычу. Живых людей, попавшихся им под руку, бродяги добивали камнями и грабили подчистую.

– Куда мы идем? – спросил Харальд.

– Я слышал, что здесь живет старуха-лекарка. Она слывет ведьмой и умело врачует раны.

Вскоре они нашли жилище лекарки. Крышу ее землянки, поросшую травой и кустарником, нельзя было бы различить даже с десяти шагов, если бы не громкие стоны, раздававшиеся среди кустов. Рёнгвальд шепнул Харальду, чтобы тот прикрыл лицо. Разный народ приходит к лекарке, они могут узнать брата конунга и выдать его врагам. Вокруг землянки собралось множество людей, нуждавшихся в помощи. Среди раненых они увидели Тормонда Скальда Черных Бровей. Он был бледен, словно мертвец. Темные кудри оттеняли снег его лба, покрытого испариной.

– Должно быть, ты ранен, скальд? – спросил Рёнгвальд.

Тормонд отнял свою руку от левого бока и показал обломанный комель стрелы, торчащий из-под рубахи. Он прошептал белыми губами:

– Рядом с сердцем, чую, встрял зубец железный!

– Неудивительно, ведь ты почему-то сражался без кольчуги.

– Нет, удивительно! – с трудом произнес скальд. – Я сражался без доспехов, потому что жаждал славной смерти. Однако во время битвы ни меч, ни секира, ни копье не задели меня. Когда битва завершилась, я взроптал на злую судьбу, ибо дал клятву разделить участь конунга. И тут, не иначе как пущенная из облаков, просвистела стрела и встала рядом с сердцем.

– Стрелы не прилетают с небес, – усомнился Рёнгвальд.

– Уверяю тебя, вокруг не было ни души. И эту стрелу пустили так метко, как не смог бы сделать даже Эйнар Брюхотряс, лучший лучник в Норвегии.

– Эйнара точно не было в войске бондов, – заверил сын ярла. – Говорят, он в Энгланде выпрашивает ярлство у Кнута Могучего. Хорошо, что ты здесь, скальд. Оставлю на тебя Харальда, а сам отправлюсь на поиски людей конунга, укрывшихся в окрестностях. Как знать, может, мне удастся собрать отряд и мы пробьемся в Швецию. Если я не вернусь, уходите отсюда сразу же, едва перевяжут ваши раны. Сейчас Торир Собака преследует отряд Дага, но он скоро возвратится, и тогда не будет пощады тем, кто сражался на стороне Олава конунга.

Бледный скальд молча кивнул. Рёнгвальд ушел. Вскоре после его ухода из землянки выползла изможденная старуха зловещего вида. Она принялась осматривать раненых. Некоторым раненым лекарка без обиняков говорила, что они вряд ли дотянут до утра, поэтому не стоит тратить на них время. Тощая старуха развела в землянке огонь и приступила к врачеванию. Все время прибывали все новые раненые. У одних хватало сил приковылять самим, других приносили друзья. Вместе с ранеными пришел бродяга. Наметив хищным взглядом человека, впавшего в забытье, он подходил к нему и обшаривал его одежду. Ни у кого не было сил остановить его, и он беззастенчиво обирал умирающих и бормотал себе под нос:

– Вот уж не думал, что в один день увижу сразу два чуда: как померкло солнце и как был разбит наголову Олав конунг. Возможно, люди конунга смело сражались, но раны они переносят малодушно. Стыдно смотреть, как взрослые мужи стонут и плачут от пустяковых царапин.

Внимание бродяги привлек бледный и молчаливый скальд. Грабитель спросил Тормода:

– Ты был в бою? На чьей стороне?

– На стороне тех, чье дело лучше, – уклончиво ответил исландец.

Оборванец не унимался. Глядя на шею Тормода, он угрожающе сказал:

– Ты, верно, человек конунга? У тебя драгоценное ожерелье. Подари его мне, а не то я выдам тебя бондам.

– Возьми, если хочешь! Мне ничего не жаль. Я потерял больше в этом сражении, – покорно вымолвил скальд.

Но едва бродяга протянул руку к ожерелью, Тормод молниеносно выхватил короткую секиру, спрятанную под плащом, и отсек грабителю кисть руки. Бродяга завопил от боли. Из обрубка руки вверх била алая струя. Махая обрубком, бродяга бросился наутек, поливая тропу кровью. Все раненые, лежавшие вокруг хижины, громко рассмеялись.

– Порицал других, что не могут терпеть боли, а сам вскричал, как трусливый заяц! – хохотал умирающий, которому лекарка отказала в помощи.

Другой раненый, с застрявшим в черепе топором, не мог говорить и только вздрагивал в приступе неудержимого смеха. Тормод спрятал острую секиру и сказал:

– Спасибо бродяге за то, что потешил меня перед смертью.

– Ты собираешься умирать, скальд? – удивился Харальд. – Ведь ты выздоравливал даже после более страшных ран.

– Я хочу попасть в тот же приют, что и конунг, а жизнь теперь для меня хуже смерти.

– Брат сейчас в раю.

– В… в… в х..х..христианском раю? В..в..возможно. Но я все же надеюсь встретиться с ним в Вальхалле.

Вальхалла, или Чертог Мертвых, стоит в Астарге, волшебном городе асов. Высока и обширна обитель мертвых. В ее стенах сделано пятьсот дверей и еще сорок. Через каждую дверь могут пройти восемь сотен воинов, павших в битвах. Их называют эйнхерии. В Чертоге Мертвых царит веселье. С раннего утра, как только пропоют петухи, эйнхерии облекаются в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть. В том их забава. А как подходит время к завтраку, они едут обратно в Вальхаллу и садятся пировать. Так говорится:

Эйнхерии все

Рубятся вечно,

В чертоге у Одина

В схватки вступают,

А кончив сраженье,

Мирно пируют.

На пиру собираются все павшие в битвах с тех самых пор, как был создан мир. Но сколько бы ни было эйнхериев в Вальхалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день вепря варят, а к вечеру он снова цел. И конечно, дичь запивают не простой водой, ибо многим, попавшим в Вальхаллу, слишком дорогим питьем показалась бы та вода, если бы не сулила им Вальхалла лучшей награды за раны и смертные муки. Коза по имени Хейдрун стоит в Вальхалле и щиплет иглы с ветвей того прославленного дерева, что зовется Лерад. А мед, что течет из ее вымени, каждый день наполняет большой жбан. Меду так много, что хватает напиться допьяна всем эйнхериям. Лишь одноглазый Один, хозяин Вальхаллы, ничего не ест. Всю еду, что стоит пред ним на столе, он бросает двум волкам – они зовутся Гери и Фреки, что означает Жадный и Прожорливый. Ему не нужна никакая еда. Он пьет лишь вино и следит за тем, чтобы его гости ни в чем не знали нужды.

Впрочем, Вальхалла является измышлением язычников, не знающих истинной веры. Нет никакого Астарга, никогда не было асов и ванов. Никто не видел Чертога Мертвых, зато доподлинно известно, что существует преисподняя, где будут вечно мучиться язычники, которые молятся Одину, Тору и иным злым духам. Тормод Скальд Черных Бровей разделял языческое заблуждение, что доблестные воины попадают в Вальхаллу и в загробном мире бьются и пируют, как на грешной земле.

Пока Харальд размышлял, почему скальд стремится попасть в Чертог Мертвых, подошел их черед предстать перед старухой-лекаркой. Пригнув голову, Харальд переступил порог низкого жилища колдуньи. На земляном полу стоял большой каменный котел, под ним был разведен огонь. Старуха варила в каменном котле травяной отвар, которым промывала раны.

– Ты бледен, парень, словно мертвец! – сказала старуха, окинув взором Тормода, вошедшего в землянку следом за Харальдом.

– Я не бледный, я румяный, – нашел силы пошутить скальд.

Старуха не отвечала, не поняв шутку, и только Харальд оценил слова скальда. Румяный – это багряный, то есть обагренный кровью.

– Сначала помоги ему, – попросил Тормод, показывая левой рукой на Харальда.

Старуха ощупала предплечье юноши. Харальд едва сдерживался, чтобы не закричать. Липкая холодная испарина покрыла его лоб, глаза застилала пелена, и низкий потолок землянки грозил опрокинуться на голову.

– Кость сломана, только и всего. Сейчас поправлю.

Лекарка выбрала из кучи хвороста две короткие палки, наложила их на сломанное предплечье, туго связала палки ремнями и в завершение помазала распухшую руку густым зельем.

– Не развязывай, пока не заживет. У молодых кости быстро срастаются. А что с тобой? Стрела?

Скальд обнажил бок. Лекарка осмотрела рану, покачала головой:

– Эх, застряла слишком близко к сердцу! Боюсь, помрешь.

Ухватившись худыми цепкими пальцами за обломанный комель стрелы, старуха дернула несколько раз. Зазубренный наконечник крепко сидел в боку и не поддавался.

– Придется вырезать стрелу!

Скальд кивнул. В его лице не осталось ни кровинки. Старуха взялась за нож, начала кромсать плоть. Исландец не издал ни звука, только стиснул зубы.

– Не получается! – обескураженно призналась лекарка. – Попробую клещами.

Она подняла с пола железные клещи, стряхнула с них золу. Перед клещами обломок стрелы не устоял. Лекарка с усилием выдернула наконечник. Он был старинной ковки. Наверное, прапрадед какого-нибудь бонда стрелял подобными стрелами в викингских походах. На ржавых зазубринах стрелы остались волокна белого цвета. Скальд глянул на них, и подобие улыбки промелькнуло по его белому лицу.

– Хорошо нас кормил конунг. Жир даже у меня в сердце.

С этими словами исландец повалился на спину и зашептал бескровными губами:

Не есмь я бледен,

Но багряный муж,

Принадлежит худой жене,

Рядом с сердцем, чую,

Встрял зубец железный!

На тропе болотной… язв

Бури дня… мне дюже…

Тормод замолк. Харальд склонился к скальду. Приложив ухо к его губам, он с трудом разобрал:

– З… з. заверши мою вису, Харальд! В… в… ведь ты же любитель меда поэзии…

С этими словами Тормод Скальд Черных Бровей умер, не закончив своей последней висы. Харальд мысленно попрощался с другом: «Легкой тебе дороги, Тормод! Не знаю, куда ты держишь путь, в рай к Иисусу Христу или в Чертог Мертвых на пир к Одину! Жаль, что ты не успел поведать мне все тайны стихосложения». Для мужчины есть более достойное занятие, чем оплакивать погибших. Харальд забрал грозную секиру скальда. Он потянулся за золотым ожерельем, но не нашел его на шее скальда. Видимо, старуха опередила его. Харальд почувствовал прилив гнева. Мало того, что гнусная колдунья ничем не помогла, она еще ограбила мертвого. Он взял здоровой рукой секиру и гневно крикнул старухе:

– Верни ожерелье!

– Мне положена плата за твое излечение. В смерти твоего друга я не виновата. Даже Один и Тор не спасли бы его.

– Хватит пререкаться, старуха! Сдается мне, что ты уже говоришь устами покойницы. Верни украденное, или я рассеку тебя пополам!

Худая колдунья испугалась Харальда, приближавшегося к ней с острой секирой. Скорчив гневную гримасу, она швырнула на земляной пол золотое ожерелье и разразилась грубой бранью. Харальд поднял ожерелье и вышел из землянки лекарки. Ему предстояло найти надежное укрытие. Оглядевшись вокруг, он увидел на соседнем пригорке полуразрушенный сарай и решил спрятаться под его просевшей крышей.

По пути к сараю он размышлял над кённингами незаконченной висы. «Багряный муж» – это Тормод, обагренный кровью. «Зубец железный» – ржавый наконечник стрелы, прилетевшей неизвестно откуда. Топкая тропа, ведущая к сараю, подсказала Харальду еще один ответ. Бродяга, которому Тормод отсек воровскую кисть, бежал по этой тропе. Вдоль нее тянулся след из кровавых пятен. Глядя на кровавый след, Харальд сразу же вспомнил, что скальды называют кровь «болотом язв», а рану – «тропой». Но он не мог понять, кого скальд назвал худой женой, которой принадлежит обагренный кровью муж с железным обломком у самого сердца. Лекарка, клещами выдернувшая стрелу, была изможденной старухой. Но разве скальд принадлежит этой ведьме? Может быть, Тормод вспомнил Торбьёрг Черную Бровь из Долины Эрна, в чью честь он сложил хвалебную песнь? Говорили, что девушка очень высока и худощава. Но Черная Бровь не жена скальда. Впрочем, вот разгадка! Не далее как сегодня утром Тормод призвал войско на встречу с худой женой. Как говорится в Древних Речах Бьярки:

Вас зову не на пир,

Не подругу ласкать,

Я вас побуждаю на битву.

В Древних Речах слово «битва» заменено на имя «Хильд». Так сказано: «Я вас побуждаю баловать Хильд», и всякий понимает, что Бьярки зовет друзей на битву. Хильд – одна из валькирий, которых одноглазый Один посылает на каждую битву. Они мчатся по воздуху на крылатых конях, а от блеска их доспехов на небе возникает сияние, видимое только в Северных Странах. Валькириям дано право решать, кто выживет, а кто падет на поле сражения. Потом они подбирают павших и уносят их в Вальхаллу. Имя «Хильд» означает Свирепствующая, она великанша ростом и костлява. Свирепствующая находит упоение в битвах, которые часто называют «хохотом Хильд» или «вьюгой Хильд». Валькирия – та самая худая жена, которой по праву принадлежит обагренный кровью муж. Хильд унесет скальда в Чертог Мертвых, куда он так стремился попасть.

Харальд шептал: «Бури дня». Наверняка это сегодняшняя битва. А что скальд имел в виду под словом «дюже»? Наверное, он хотел сказать, что его рана ноет дюже. А лучше так – «метки бури дня саднят мне дюже». Он чувствовал, что получилось не очень складно, зато он закончил вису, сложенную прославленным скальдом.